Правительство одобрило право регионов в экспериментальном режиме запрещать продажу вейпов. Где-то электронные сигареты уберут с прилавков, где-то оставят. Проходное, казалось бы, событие, тем не менее, вписывается в новый тренд увеличения полномочий регионов по решению чувствительных вопросов. Россия переживает пока еще хаотичное, но настойчивое наращивание полномочий на местах. И этот процесс требует не эмоциональной оценки, а взвешенного анализа, ведь последствия его могут быть глубже, чем может показаться на первый взгляд.
Мы привыкли к единообразию правового поля, но последние годы демонстрируют другую тенденцию. Вологодская область, где губернатор Филимонов сначала ужал продажу алкоголя до двух часов в будни, а затем и вовсе добился закрытия почти всех алкомаркетов, стала полигоном для смелых социальных экспериментов. Тува вводит сухой закон на две недели новогодних праздников, там не продают алкоголь в выходные; Чечня живет зачастую по своим особым правилам, не всегда имеющим прямое отражение в федеральном законодательстве.
Сейчас это право запрещать вейпы – региональная инициатива, ее уже опробовал Пермский край. Ранее более тридцати регионов ввели штрафы за склонение к абортам, а в четырнадцати – частные клиники добровольно сдали лицензии на проведение этой процедуры, фактически создавая региональные репродуктивные нормы.
Все это – классический федерализм. Можно посмотреть на него через призму американского опыта. В США разница в уголовном наказании за одно и то же деяние в разных штатах может достигать десятилетий тюрьмы, а доступ к медицинским процедурам определяется местом жительства. Казалось бы, Россия движется по тому же пути, децентрализуя принятие решений. Но копировать американскую модель, игнорируя разницу в культурном коде и экономическом ландшафте – занятие не просто рискованное, а потенциально разрушительное для единого пространства.
Ключевая проблема кроется в разнице потенциалов регионов. В США Техас и Массачусетс – это два разных мира, но каждый из них обладает достаточной экономической и институциональной автономией, чтобы существовать самостоятельно. В России же дифференциация иная. Когда Москва принимает решение о запрете или, наоборот, разрешении какой-либо медицинской процедуры, это остается ее делом, как субъекта Федерации. Но если аналогичное решение принимает, скажем, условный субъект с низкой транспортной доступностью и отсутствием федеральных медицинских центров, для его жителей это превращается в тотальный запрет.
Возникает эффект «ловушки территории»: право на жизнь, здоровье или, условно, на доступ к той же никотинзаместительной терапии становится не свободой выбора субъекта, а приговором места рождения или проживания.
Проблемы, которые такая региональная дифференциация решает, лежат на поверхности. Это попытка вернуть управляемость там, где федеральный центр не рискует использовать вертикаль власти в решении специфических вопросов. Запрет вейпов на местах – это быстрая реакция на эпидемию детской зависимости от курения, которую федеральный закон не может оперативно победить во всей стране сразу. Ограничение алкоголя в Вологодской области – это ручной режим борьбы с «алкогольной смертностью», который принес статистически измеримые результаты.
- В Вологодской области закрыли все алкомаркеты
- Депутаты предложили полностью запретить продажу и оборот вейпов
- Эксперт оценил идею «сбора совести» для алкогольных и табачных компаний
Региональные законы о запрете склонения к абортам – это попытка вписать демографическую политику в местный культурный контекст, где влияние традиционных ценностей сильнее, чем в «развращенных» столицах. По сути, регионы получают инструмент, чтобы оперативно отвечать на запросы своего электората, минуя долгую бюрократическую машину Госдумы.
Но и создаваемые таким дифференциальным подходом проблемы не стоит списывать со счетов. Первая и главная – это разрушение единого правового и социального пространства. Когда за одно и то же действие в разных частях страны наступает разная ответственность, гражданин может начать воспринимать свою страну не как единое целое, а как лоскутное одеяло. Это подрывает принцип равенства всех перед законом.
Может ли женщина в Калининградской области рассчитывать на тот же объем репродуктивных прав, что и женщина в Москве? Формально – да, но фактически частные клиники, которые по решению местных властей сдают лицензии на аборты, эту возможность аннулируют.
Вторая проблема – коррупциогенность и стихийный лоббизм. Как только регион получает право запрещать или разрешать что-то, что имеет весомый экономический оборот, он превращается в точку приложения лоббистских усилий. Экспериментальный режим, о котором говорит правительство, в случае с вейпами – это риск создания локальных рынков, где одни субъекты станут «оазисами» запретов, а соседние – «гаванями» для теневого оборота.
Третья проблема – вопрос справедливости и доступности. Если в Вологодской области закрываются вейп-шопы, они не исчезают – они переезжают в соседние регионы. Если где-то запрещают частные аборты, женщины едут туда, где запрета нет, создавая искусственную перегрузку системы.
В краткосрочной перспективе наделение регионов большими правами уже демонстрирует свою эффективность в решении локальных проблем: меньше потребление алкоголя в отдельно взятом регионе, меньше вейпов в руках подростков. Однако важно понимать, что наблюдаемая сегодня децентрализация не является попыткой слепо скопировать американскую модель федерализма, где каждый штат – действительно «state», в полном смысле этого слова, изначально сложившийся как самостоятельный политический организм.
Россия имеет иную культурную традицию государственного строительства, которая всегда строилась на сочетании жесткого централизованного каркаса с гибкой адаптацией к местным условиям. И в этом смысле нынешнее расширение полномочий регионов выглядит не как ослабление центра, а как его избирательное делегирование – право решать чувствительные вопросы передается туда, где культурный код, религиозные традиции и социальный запрос делают такое решение органичным и своевременным. То, что в Вологодской области работает запрет алкоголя до обеда, а в Чечне алкоголь вообще практически не продают – это не распад единого пространства, а его естественное приспособление к многообразию российского ландшафта.
Риски фрагментации, безусловно, существуют, и их нельзя игнорировать: разница в экономических потенциалах регионов, возможность перекладывания нагрузки на соседей, потенциальная коррупциогенность таких полномочий требуют постоянного мониторинга. Однако сама по себе региональная дифференциация не противоречит российской традиции – напротив, она в нее вписывается, придавая гибкость, а не подменяет собой федеральный каркас.
