В недавней поездке по Синьцзяну меня особенно занимала одна деталь. Вывески дублируются на уйгурский, но среди молодых уйгуров очень часто встречаются те, кто не может их прочитать. В этом небольшом наблюдении, на мой взгляд, отражается один из главных вопросов современного Китая: как объединить народы, не растворив их друг в друге?
Синьцзян-Уйгурский автономный район занимает огромную территорию на северо-западе КНР, у границ хорошо известной нам Средней Азии. Долгое время удаленность от экономических центров Китая, бедность и слабая инфраструктура здесь соседствовали с межнациональной напряженностью, сепаратизмом и террористическими актами.
По сравнению с тем, каким этот регион был еще двадцать лет назад, сегодняшний Синьцзян заметно преобразился: благосостояние выросло, а повседневная жизнь выглядит спокойной. Но за благополучной повседневностью остаются противоречия, которые, похоже, не исчезают вместе с бедностью.
Китайцы, но не обязательно ханьцы
В Китае официально признаны 56 этносов. Более 90% населения составляют ханьцы, которых мы обычно и представляем, когда говорим о китайцах. Но китайцами, по сути, являются и уйгуры, и тибетцы, и другие народы страны. Всех их объединяет гражданство Китайской Народной Республики, хотя у каждого народа свой язык, культура и история.
Для нашего читателя это различие должно быть вполне понятно. Как русские сыграли объединяющую роль в истории нашей многонациональной страны, так и ханьцы стали основой современной китайской государственности.
Например, в Синьцзяне наряду с многочисленными, в основном пришлыми из Центрального Китая ханьцами, живут коренные уйгуры, казахи, киргизы, хуэй, более известные у нас как дунгане, а также монголы, таджики и другие народы. Есть здесь и еще три небольшие общины, чья история тесно связана с торговлей и переселениями через границу из-за политических потрясений у нас в стране. В Синьцзяне и на северо-востоке Китая, в исторической Маньчжурии, немало русских. Их предками были китайские мужчины и русские женщины. Сегодня они относятся к одному из самых малочисленных официально признанных этносов КНР – китайским русским. Народ, который уже практически не говорит на русском языке, но пытается сохранить русские черты в своей своеобразной культуре.
Вместе с проникновением русских в Синьцзян приходили татарские купцы, а узбекские торговцы связывали его города со Средней Азией задолго до переселения русских. Но именно Октябрьская революция, войны и потрясения первых десятилетий XX века привели сюда новых переселенцев и определили дальнейшую судьбу всех трех народов, ставших гражданами Китая.
От императорской окраины к автономии
Императорский Китай видел себя центром цивилизованного мира. Соседние народы иногда подчиняли силой, чаще привлекали торговлей и конфуцианством, связывали обязательствами перед двором. При этом культурное влияние нередко оказывалось долговечнее военных побед. Даже завоеватели – монголы и маньчжуры – перенимали ханьские порядки, сохраняя собственное происхождение.
Смотря на всё это культурное и этническое разнообразие современного Китая, я не стал бы сводить эту историю к европейской колониальной модели. Но и представлять расширение государства исключительно мирным распространением культуры было бы неверно. Китай складывался через войны, переселения и многовековое взаимное приспособление народов.
- Ким Чен Ын заявил о широких перспективах сотрудничества с Китаем
- Эксперт назвал книги, которые откроют российским школьникам Китай
- Зачем Китай тайно скупает рекордно много золота
После 1949 года Китай обратились к марксизму, советскому опыту и, как и в СССР, к этнографическим исследованиям. Из сотен самоназваний постепенно складывалась официальная классификация народов, завершенная к 1979 году.
Советскую идею автономий новый Китай использовал, но право выхода из страны полностью отверг. Культурная революция нанесла этой системе тяжелый удар. Но после смерти Мао началось восстановление, закрепленное законом об автономии 1984 года. Позднее распад СССР стал для китайского руководства дополнительным предостережением: национальное строительство не должно создавать предпосылок для распада государства.
Развитие меняет не только доходы, но и язык
Вложения в национальные окраины принесли дороги, предприятия и рабочие места. Но развитие сопровождается переселением многочисленных ханьцев, меняет привычную среду и распределение возможностей. Рост достатка сам по себе не избавляет человека от тревоги за будущее своего народа. Особенно остро это проявляется в языке. С 2000-х годов в Синьцзяне последовательно расширялось обучение на китайском, а возможности учиться на уйгурском сокращались. Здесь важно различать язык преподавания и отдельный школьный предмет: говорить о полном исчезновении уроков уйгурского во всем районе было бы неточно. Однако это не отменяет того факта, что многие молодые уйгуры и казахи уже не умеют читать и писать на родном языке.
В марте 2026 года Китай принял закон о содействии этническому единству и прогрессу, действующий с 1 июля. Он закрепляет китайский как основной язык обучения, одновременно декларируя защиту языков меньшинств. Требование укреплять общенациональное единство распространяется на школы, семейное воспитание и интернет. Западные критики и китайские диссиденты называют это курсом на принудительную ассимиляцию. Официальный же Пекин настаивает, что политика единства народов совместима с культурным разнообразием.
Смотря на проблему из дня сегодняшнего, может показаться, что переход на китайский язык еще не означает превращения в ханьцев. Для многих это прежде всего возможность получить образование, найти работу, больше зарабатывать. Государство добивается от граждан понимания и одобрения проводимой политики и преданности к стране, а не смены этнического происхождения. Человек может говорить по-китайски и оставаться уйгуром, татарином или маньчжуром. Общий язык способен даже дать ему новые средства для защиты собственной идентичности в споре с большинством. Но и сводить утрату родного языка к простой замене средства общения я бы не стал. Вместе с ним меняется связь поколений, доступ к семейной памяти и собственной литературе. Именно здесь проходит самое трудное испытание китайской национальной политики.
Из Синьцзяна я вернулся с ощущением, что рост благосостояния, видимое спокойствие и скрытые противоречия вполне могут существовать одновременно.
