«Есть путь и нет идущего по нему», – гласит мудрость из древнекитайского трактата «Дао Дэ Цзин». В переговорном процессе по украинскому конфликту идущих много, но подноготная метафизика происходящего близка по духу древнему изречению Лао-Цзы. Процесс в известной степени подменяет конечный результат. Во многом потому, что достижение конечного результата может привести к неожиданному: выяснится, что далеко не все участники процесса им удовлетворены.
Новый раунд переговорного процесса в Абу-Даби не обещал прорывов. Восстановление контактов после более чем полугодового перерыва требовало для начала «сверки часов». Тем не менее определенные содержательные изменения встреча в Абу-Даби все же принесла. Во-первых, американские переговорщики фактически решили отодвинуть в сторону обсуждение территориального вопроса и сделать акцент на проблемах гарантий Украине и параметрах поствоенной региональной безопасности вообще. Это можно считать определенным новшеством – до того в публичных заявлениях и спецпосланник президента США Стив Уиткофф, и его коллега Джаред Кушнер, и прочие официальные лица США предпочитали говорить о конфликте как чисто российско-украинском, а территориальные противоречия ставить в центр. Единственным человеком с американской стороны, который почти прямо заявлял о необходимости новой системы европейской безопасности, был Дональд Трамп – сразу после Анкориджа.
Не то чтобы проблема послевоенного устройства, включая гарантии безопасности Украине, до того не обсуждалась. Судя и по многочисленным утечкам, и по публичным заявлениям с разных сторон, этот трек переговорного процесса как раз таки всегда обладал вполне ощутимой динамикой. Однако Вашингтон стремился держать его в достаточно узком фарватере. Базовое решение проблемы сводилось к двустороннему американо-украинскому договору, соразмерному обязательствам с пятой статьей Вашингтонского пакта 1949 года.
Далее возникало две переменных, вокруг которых и мог разворачиваться переговорный процесс. Во-первых, степень реальной американской вовлеченности в военно-техническое обеспечение Украины. Во-вторых, уровень и параметры военной мощи, которую предполагалось оставить Киеву после завершения конфликта.
При этом третья переменная в лице европейских соучастников политики Вашингтона и их будущей роли из переговорного процесса фактически выпадала (вместе с, собственно, самими европейцами). Это, с одной стороны, способствовало некой прагматизации диалога Москвы и Вашингтона, с другой – делало ЕС и его лидеров спойлерами для любых обсуждаемых решений. Из столиц стран «коалиции желающих» сыпались различные инициативы от собственных вариантов оборонных договоренностей с Киевом до размещения европейских контингентов на Украине.
Заявление Кушнера о необходимости создания новой системы европейской безопасности, «которая обеспечит мир на десятилетия или столетия», можно рассматривать как серьезную корректировку американского подхода. Нет, это не коренное изменение – по меньшей мере исходя из того, что эту позицию публично озвучивал сам американский президент. Но до настоящего момента эта идея в практические усилия американской дипломатии «на земле» столь явно не проецировалась. Почти автоматом последовала и инициатива включения европейцев – в той или иной форме – в переговорный процесс.
Уже возникло немало спекуляций и версий относительно того, с чем связана такая коррекция. Одно из ключевых объяснений, разумеется, в неблагоприятных для республиканцев итогах промежуточных выборов. Провал был настолько громкий, что еще долго почти каждое телодвижение действующей администрации будет объясняться через призму потери контроля над Конгрессом. В данном случае предполагается, что обеспокоенная усилением демократов администрация Трампа стремится ускоренно наладить отношения с европейцами то ли в стремлении добиться результата до окончания текущей сессии Конгресса (3 января 2027 года), то ли руководствуясь общими соображениями «превентивной дружбы».
На деле, однако, попытка увязать эти два процесса может быть серьезной логической ошибкой. В российском информационном пространстве и публичной экспертизе распространен тезис о том, что европейские правящие элиты тесно связаны с Демпартией США. Это в какой-то мере так – демократы европейскому мейнстриму действительно эстетически и идейно ближе. Однако переоценивать степень этой симпатии безусловно не стоит.
Достаточно посмотреть на новое поколение демократов, избравшихся в Конгресс – по взглядам и высказываниям многих из них следовало бы скорее записать в левое крыло America First, чем отнести к либерал-глобалистам. Придя в Белый дом, эти люди, вполне возможно, будут проводить еще более жесткую и эгоистическую политику, в том числе в части трансатлантических отношений.
Коррекция подхода Вашингтона скорее является следствием внутренней рефлексии в недрах самой администрации Трампа. Начав урегулирование конфликта с достаточно простым пониманием вопроса, нынешнее американское руководство приходит к попытке выработки более комплексных решений. Вероятно, не без влияния телефонных разговоров с Москвой.
Впрочем, едва ли это означает, что политика США соответствует российским интересам. Стратегически диалог о европейской безопасности с участием европейцев в понимании Вашингтона должен способствовать достижению его головной цели – управляемому повышению военно-политической автономности Европы и преобразованию «горячего» украинского конфликта в долгосрочную, но стабильную холодную войну 2.0 на европейском субконтиненте. Это едва ли та архитектура европейской безопасности, которой Россия добивалась последние четверть века.
- Путин призвал Европу сделать выбор между миром и войной
- Песков сравнил европейских политиков с пауками в банке
- Уиткофф анонсировал присоединение Европы к переговорам по Украине
Тактически же администрация Трампа стремится нивелировать избыточную самостоятельность европейцев через их подключение к модерируемому Вашингтоном переговорному процессу. Судя по всему, в США рассчитывают и на изменения в собственно европейском подходе.
Инерционная линия (никаких уступок, продолжение поддержки Украины) остается базовым подходом европейской дипломатии. Эта линия подпитывается как материальными соображениями (инвестиции в ВПК), так и политическими (установки пока сохраняющих власть лидеров «коалиции желающих»). Главным публичным голосом этой «партии войны» стал сам Владимир Зеленский, на фоне поражения республиканцев в Конгрессе почти открыто вступавший в полемику с американским руководством.
Однако одновременно в странах ЕС зримо нарастает и усталость от конфликта, наряду с отсутствием сколь-либо убедительной стратегии достижения военной победы в конфликте. Эта линия, публичным выразителем которой в последние дни стал президент Финляндии Александр Стубб, пока слабее. Но в администрации Трампа могут всерьез рассчитывать на ее усиление, что обеспечило бы покладистость европейцев, их включение в конструируемую Вашингтоном поствоенную систему отношений.
В Москве отношение к подключению европейцев ожидаемо более осторожное. Глава российской делегации Владимир Мединский саркастично обусловил участие европейской дипломатии в переговорах «пробуждением совести». Это также можно считать некой надеждой на постепенное усиление в ЕС второй линии, но с известной долей хорошо понятного скепсиса. Тем более что озвученная параллельно готовность европейских стран обсуждать договор об открытом небе, равно как обсуждение любых других договоров эпохи 1980-х и 1990-х в нынешнем контексте, представляет собой скорее курс на фиксацию конфронтации, а не на ее преодоление.
Впрочем, даже присоединение европейцев к переговорам и их превращение в четырехсторонние (а то и еще более многосторонние) едва ли станет катастрофой.
Во-первых, у российской дипломатии будет сохраняться определенная возможность сыграть на американо-европейских противоречиях и в каком-то смысле даже высветить их на общей переговорной площадке. Между Вашингтоном и европейскими столицами все более явно прослеживается конкуренция за определение выгодной конфигурации системы европейской безопасности. Единого западного фронта на переговорах ожидать не стоит.
Во-вторых, пока текущий переговорный процесс и на йоту не приблизился к конечному результату, так как последний по-прежнему зависит от динамики боевых действий, а не от дипломатических усилий.
Главным последствием включения европейцев в переговорный процесс может стать лишь еще большее заболачивание переговоров и их превращение в очередной акт большой дискуссии о европейской безопасности. Которая, следует напомнить, тянется с самого окончания холодной войны. Есть только путь и идущие по нему – в разные стороны.
