«Меня не убили – значит, не убьют». Что помогает выжившим после теракта в Хорлах

– В сумке нету нашатыря, валерьянки? – останавливает коллегу женщина в белом халате. – Я пустая совсем.

– Пациентке? – уточняет доктор, выуживая нужный пузырек.

– Уже не Инне Ивановне. Уже мне...

Запах нашатыря резок даже для больничного коридора Каланчакской центральной районной больницы. «Даже» – потому что здесь за те несколько первых дней 2026 года примерно все привыкли примерно ко всему.

Дело даже не в ранениях, не в увечьях. Кому-то помогали здесь, кому-то – в другой райбольнице, по соседству, в Скадовске. Кого-то сразу повезли в клиники Крыма – до него от Каланчака 35 км по прямой и полсотни по трассе.

– Сейчас почти весь стационар Хорлов лечится на полуострове, – поясняет Евгения Кристофоли, называющая себя «простым волонтером штаба по ликвидации последствий трагедии». В мирное же время – глава сельсовета каланчакской Преображенки, что из районных сел как раз ближе всего к Крыму.

А вот пострадавшие, которым госпитализация не нужна, родственники и друзья погибших, приходящие кто за опознанием своих, кто за срочной помощью себе – все сюда, в Каланчакскую ЦРБ. И все те, кому помочь уже нельзя, но требуется хотя бы восстановить имя – тоже при этой больнице. Ближайшей к селу Хорлы – где в 20 км от райцентра украинские дроны убили 29 человек в кафе «Лео». Впрочем, здесь лучше говорить «кафе Бугановой» – по имени хозяйки, Оксаны Бугановой. Так это кафе тут знают куда лучше, чем, собственно, «Лео».

– На свой район, на его окрестности, ну, и на север Крыма тоже – считайте, самое известное заведение, – говорит Виктор Причепий, сельский председатель в Хорлах. – Со времен Украины работало, при России не закрывалось, не менялось никак. Вкусное самое, живое, людьми любимое. Было.

* * *

– А Оксана? Как Оксана? – волнуется Надежда, некогда учитель биологии в селе Хорлы, до нынешнего января – уборщица в «Лео».

В новогоднюю ночь Надежда не работала. За что теперь отдельно благодарна и судьбе, и хозяйке.

– Оксаночка и отпустила на Новый год. Сказала: «Там молодежи будет много шумной, музыка орать. Тебе нехорошо стать может, никаких денег это не стоит», – вспоминает она. – А мне 73-й год идет, трясет всю по здоровью с 50 еще. Она живая ведь, только раненая? Так ведь говорили?

Сообщения о том, что Оксана Буганова через несколько дней после теракта скончалась в больнице, до жителей Хорлов дошли не сразу: в селе работают следственные группы, связь соответствует. Над хорловским Парком Победы – заложен в центре села 9 мая 2023 года, «Отдавая долг подвигу, советскому солдату, который сломил хребет нацизму» – флаги России и Херсонской области, приспущенные. Близ гранитного блока с гравировкой про подвиг – игрушки, мокнущие под январским дождем. Детей в списках погибших – но пока не опознанных – двое, «предположительно 5-10…» и «…10-15 лет». Игрушек много – притом что людей на улицах Хорлов почти нет.

– Как на празднике все, правда? – к граниту Парка Победы медленно, опираясь на палку-ходунок, подходит Валентина Андреевна, заслуженный работник хорловской метеостанции: 30 с лишним лет стажа, приехала в Хорлы «из России еще при Союзе», себя считает местной, разумеется. – На праздник как? Все погуляли, отметили, поздравили друг друга – и по домам сидят, отдыхают.

Вот и сейчас, говорит Валентина Андреевна, в Хорлах как на празднике:

– Только не праздник совсем. Сын писал, спрашивал, как я… Он в Днепропетровске живет. Нет, никогда не злорадствовал, он не такой. И про то, что били по военным, не говорил.

* * *

Родственники на той стороне у жителей Каланчака и окрестностей – как водится, у каждого второго. Посылаемые в мессенджеры вариации на тему «в кафе отмечали военные, их семьи, а также коллаборанты-предатели» здесь особенно изощренны. «С праздником, с днем жареного коллаборациониста» – пожалуй, наиболее человекоподобное построение.

– 90% праздновавших [в Хорлах] – женщины и дети, – оценивает Виолетта Яковенко, с трудом, но уверенно приподнимаясь на койке в двухместной палате одной из симферопольских больниц. Ее дочери Дарье 13 лет, она в другой клинике, детской. У мамы и дочки – множественные осколочные. Что-то уже вынули, «но в основном Даше моей еще предстоит, к сожалению», говорит Яковенко.

– Я работаю в салоне красоты. Но остаюсь дочерью военного. Как-нибудь отличу, наверное, штатских от армейских, – улыбается Виолетта, раскрывая на экране собственные видео из Хорлов. Одно – за десять минут до трагедии. И еще одно – за пять. Ракурс, лица, фигуры, одежды – все разное, но сугубо штатское. Общего – только Дарья, участвующая в очередном новогоднем конкурсе.

– Им было важно уничтожить как можно большее количество наших людей, – уверена Виолетта. – Наверняка [дроны направляли] наемники – ни сердечной жалобы, ни братской крови они не чувствуют.

Военное воспитание, говорит Яковенко, помогает ей держаться на плаву после того, что она увидела рядом с собой:

– Женщине размозжило голову. Я смотрела на нее и понимала, что помочь ничем не смогу. В соседнем зале была семья с маленьким ребенком. На моих глазах ребенок сгорел живьем…

Основные мысли мамы – понятно, не о себе:

– Осколок, попавший в кость – это чревато, [особенно] для ребенка. К Даше приходили психологи, работали. И я перед ней извинялась за то, что произошло. Не моя вина, но просто видеть что-то подобное в ее возрасте – на всю жизнь же останется. Важно, чтобы ребенок проговаривал, не накручивал, не раздувал информацию, как шарик. Чтобы она не искала вокруг себя виноватых [в трагедии] – кроме тех, кто по-настоящему в ней виноват…

* * *

– Туда лучше не подходить вообще, если без дела, – наставляет Причепий, глава сельсовета Хорлов. – Вы увидите, там кошмар.

Хорлы – село большое, некогда портовое. До «Лео» от центра – минут пять езды. Ни с делом, ни без дела в периметр к следователям хода и вправду нет. Но прямо перед развалинами кафе Бугановой – вновь игрушки, хоть и немного. Белый заяц и белый же медвежонок, неподалеку от повалившейся елки с зацепившимися за нее красными шарами. Чуть поодаль в обломках можно увидеть другие следы праздника – бутылку недорогого игристого и банку баклажанной икры. Бутылка запечатана – даже бумага с горлышка не снята, банка тоже под крышкой. Все втоптано, но все цело, несмотря на то что «живого места нет» – здесь совсем не фигура речи.

– Сито вы и так видите, – констатирует человек в бронежилете. – Плотность поражающих элементов дает такое сито. Одни, будем так говорить, погибли от сита. Другие – их большинство – от пламени…

Чем убивали киевские террористы – зажигательным ли боеприпасом (так говорили в первые дни), фугасным зарядом с попаданием по газовым баллонам, на которых готовился новогодний ужин на 100 человек, всем вместе и чем-нибудь еще – прояснит следствие. Цель, однако, сомнений не вызывает:

– Убить как можно больше русских людей на новогоднем празднике, – формулирует Галина Перелович, и. о. главы Каланчакского муниципального округа. Галина – человек крымский, в Каланчаке с прошлого лета. До того – «крымская весна» и руководство Белогорским районом. – У них получилось, надо признаться. И убить, и на крови нашей отпраздновать. 1 января – день рождения Бандеры, они сами в своих мемчиках издевательских об этом напоминают…

В отличие от многих своих коллег, Перелович разговаривать «с врагами нашими разными» любила и любит. Однажды, еще в Белогорске, один западный журналист «сходу, вместо здрасьте» обвинил собеседницу в том, что она предала Украину. Галина в долгу не осталась:

– Ответила ему, что я как раз люблю свою Украину. Ту, в которой выросла, Украинскую ССР. Где были мой папа-мадьяр, моя мама-украинка и я у них – русская. И ненавижу ту Украину, которая получилась, – говорит и. о. районного главы. – Хорошо бы найти того журналиста сейчас. Я бы сообщила ему, что для этой ненависти у меня появились новые основания. И не только у меня.

– Галина Яношевна, – в кабинете главы появляется Евгения Кристофоли. – Там Анечка в больницу на перевязку приехала. Вы с ней поговорить хотели, пойдемте?

* * *

– Аня Волошко, директор нашего районного музея, – объясняет Галина по дороге в ЦРБ. – Двое деток, один из них особый. Мужа похоронили вчера…

– Похоронили достойно, – уточняет Кристофоли. – Миша работал в ЖКХ. Простая, если хотите – банальная гражданская семья, поймите. Анечка до музея в социальной защите работала. Из Каховки они, временно перемещенные: дом их практически на линии обстрела...

– Живая. Живая, – отвечает появившаяся из перевязочной Анна Волошко на все вопросы о состоянии. – Шесть дырок было. И нашли еще две. Итого много.

– Ань, ну правда, может быть, лучше хотя бы на неделю лечь? – просит Галина Перелович.

– У меня двое детей. Меня лечат стены и дети, – отвечает Анна. – Я выживу в здравом уме только благодаря детям. Дети нуждаются во мне.

– Детей не на кого оставить, Аня совершенно одна, – почти шепчет Кристофоли. – Родители местные, но давно умерли. Из-за детей не может отлучиться надолго. Семья чудесная, не отдали особого [ребенка] в специализированное учреждение, очень активно приобщают… приобщали к социуму. Молодой парень Миша, жить да жить. 42 года всего...

Анна переводит взгляд с Галины на Евгению. Та замолкает и отворачивается.

* * *

– Мы до девяти часов [31 декабря] отпраздновали с детьми, – говорит Анна Волошко. – И захотели отметить с кумовьями. На пару часов уйти из дома. Приехали в кафе Оксаны. Раньше я не была там, кума пригласила. Была концертная программа. Разносили кушанья. Мы начали танцевать. Все мои наливали бокалы, чтобы отпраздновать. А я вышла на улицу. Бабах рядом со мной. Я в курточке была и спиной в этот момент повернулась. Лицо руками закрыла. Поэтому столько осколочных. Через пару секунд – второй бабах. От него я оглохла, у меня еще контузия.

Я видела, что загорелись люди. Я пошла искать мужа. Мне было все равно на все. Что-то горело. Кто-то горел. Я переступала, шла к месту, где был муж. Его нашел кум, попытался поднять: «Миша, Миша». Он лежал на спине. Что-то еще летало, дроны какие-то. Я легла на него, чтобы укрыть. Не понимала, что он уже мертвый – мне казалось, что он пытался дышать, что у него контузия, как у меня. Дотащила до дороги. Я пыталась его реанимировать, ложку [между его зубами] держать, чтобы не захлебнулся. Меня только врачи оттащили, сказали, что ничем Мише помочь нельзя.

Один доктор взял меня за шкирку, поставил на ноги и стал разрывать платье. Оказалось, что в одном месте из меня клок выдран, в другом. Кровь повсюду – Мишина, моя. Потом повытягивали осколки из спины, самые большие оторванные куски прилепили лейкопластырем. Потом хирург в больнице принял, спасибо огромное. Поставил дренажи, зашил, оставшиеся осколки повытаскивал. Девочки-медсестры нашли халат – я же без одежды была, платье разрезано. Халат да куртка. Написала отказ [от госпитализации]. Врач просили, чтобы я осталась. Но я понимала, что дома двое детей, и я должна быть рядом.

Домой дошла, открыла дочка. Я сказала ей: «Выключи свет» – чтобы не видела меня – и отправила спать: «Завтра поговорим», – сказала ей, – «все потом». Утром часов в семь, что ли – 1 января уже – мы поговорили. Я сказала, что папы нет. Она обтирала с меня кровь – в спешке врачи не все дырки нашли, хоть маленькие, да остались. 11 лет, она молодец. Перевязки мне делала даже.

Это страшно, это невозможно, но на меня смотрят дети, я буду жить ради них. Муж учил всегда быть хладнокровной и рассудительной – все психи устраивать потом, наедине, вдали от детей. Я живу тем… тем… чему он меня научил. И буду жить этим же.

Похоронила [Михаила] вчера. Спасибо, что помогли – ни денег, ни возможности не было. Купили хороший гроб. Миша был красивый очень, санитарки сделали все. Многие звонили, предлагали помощь. Ему это уже не нужно. И мне ничего не надо. Я с ним 25 лет прожила. Не понимаю, какая помощь нужна мне.

– Аня, а вот Алушта, санаторий хороший, – вновь начинает Галина Перелович. – Мы готовы, уже договорились для тебя и детей.

– Я не знаю, как сын перенесет дорогу. Физически. Не справлюсь без Миши... Давайте потом все. Я восстановлюсь, все будет хорошо, – обещает Анна Волошко. – Меня не убили – значит, меня не убьют.

* * *

– Наших людей просто разорвали, просто сожгли, – повторяет Евгения Кристофоли. – Они просто пошли встречать Новый год семьями. Каланчакские люди. Перемещенные люди. Крымские люди – Армянск рядом, ведущая была оттуда... Это не люди там, это бесы глумящиеся…

– Уважаемые жители Хорлов. Вы все знаете, что произошло в кафе Бугановой, – сообщает Виктор Причепий в сельском ТГ-канале. – Будьте добры, сейчас все, у кого кто-то не пришел с новогодних праздников, должны зарегистрироваться в сельском совете. Пожалуйста, дайте каждый информацию по этому поводу – ту, которую считаете нужной. Дополнительную информацию по поводу причастности к теракту тоже ждем с нетерпением. Мы сейчас продолжаем выяснение погибших и пострадавших в кафе Бугановой на новогоднем празднике.

– Только что похоронили девочку 26 лет. Мама жива, единственная дочь мертва, – говорит Галина Перелович. – Самое страшное – хоронить детей...

Хоронить пока можно не всех: опознание не завершено. Большинство надежд на ДНК. Но – у кого-то родственники не здесь, кто-то разбит горем настолько, что физически не может подняться толком, не до что добраться до экспертизы. Плюс Новый год.

– Пятеро детей остались, муж давным-давно на той стороне. Еще атэошник, – аттестует и. о. окружного главы сбежавшего супруга одной из погибших в «Лео». – Интереса к собственным детям трагическое событие, скажем, не пробудило. Есть бабушка, работаем по оформлению [документов]…

– От меня толку [в генетической экспертизе] мало, – предупреждает Ирина, жительница Каланчака. Ищет подругу, «она не отсюда» – стало быть, из вынужденно перемещенных. Пока известия дойдут до родственников – если найдутся, есть смысл проглядеть списки пропавших без вести, что Ирина и делает.

– «Неизвестная женщина 25-35 лет», – читает она. – Столько и есть.

Доходит до особых примет – «на правом предплечье с внутренней стороны татуировка цветная в виде медузы с перьями».

– Нет у нее медузы. И перьев нет, – качает головой Ирина. – Не дай бог, она в других графах оказалась…

В списках время от времени – просто «неизвестный», «неизвестный». Даже в графе «пол» стоит «?».

– Пламя, – напоминает Галина Перелович. – Огромное пламя.

«Цепочка из желтого металла с подвеской в виде круглого кулона с серым львом…»

«Линия роста волос М-образная, волосы коротко стрижены, длиной до 0,4 см, светло-русые с рыжеватым оттенком…»

«Фрагменты левой брючины – тактическая расцветка защитного цвета. Левый полуботинок зеленый тактический…»

– Той стороне подарок просто, да? – спрашивает глава Хорлов Причепий. – Мол, «военный, законная цель…» Боган это, Сергей Владимирович. Бывший начальник Каланчакского ОВД, подполковник полиции в отставке. На службе, не на службе – никто его в штатском не видел, всегда при форме.

* * *

– Мне казалось, что военные в России сейчас есть везде, – предполагает Настя Шелухина («Не Анастасия, я так привыкла»). Живет в Каланчаке, в кафе ее не было – там праздновал Новый год ее сын Даниил со своей девушкой Дарьей. – Я точно знаю, что когда вот это уже случилось, военные появились в кафе и стали спасать людей.

Даниил – один из таких спасенных: армейские увезли его в ближайший госпиталь. Следующая его больница – тоже военная, в Севастополе. Республиканская в Симферополе, получается, уже третья.

– Я периодически звонила ему. Знала, что он со своей девочкой, – смотрит Настя на сына. Говорить Даниил сейчас не может: травма лица, причем тяжелая. – Потом звоню – тишина. Сразу начали писать в Телеграме – есть же каланчакские группы, – что в кафе Бугановой произошел взрыв. Я стала звонить.

Паника «была, конечно», признает Настя. Потому что дозвониться ей удалось лишь ближе к обеду 1 января.

– Женщина трубку берет: «Не переживайте, я фельдшер, везу его в Крым. Военные отвозили его из кафе в госпиталь, зашили голову. Приедем на место в Крыму – он вам тут же напишет, потому что говорить не может».

Еще через полтора часа Настя получила: «Мама, приезжай».

– А девушка?

– Погибла, – говорит Настя. – Заживо сгорела. Была внутри… Он знает, ему написали. Помощь не нужна, спасибо. Хватит молитвы, поддержки да добрых слов. Даня – оператор на оптовой базе в Каланчаке, там ждут его, сколько надо будет. Блендер, фрукты, увлажнитель воздуха – ему режим нужен, и есть может только перемешанное – все люди привезли, все у нас есть. Мы не одни, это главное.

* * *

– Я говорю: «Вам надо приехать», – вспоминает глава района Перелович совсем недавний разговор с матерью одной из погибших – жительницы Армянска, что в Крыму. – Она: «Можно через дня три? Пока не на чем ехать» – а мама инвалид, вторая группа. Нашли транспорт, приехала мама. Все время повторяет: «Нет, дочка не может там быть». Я читаю список одежды – официальный, «черное платье с желтыми пайетками», «полуботинки по типу ковбойских». Дохожу до нижнего белья: «черные трусы…» – и мама кричит страшно: «…с утяжкой!»

– И?

– «Утягивающее белье», – подтверждает Галина Яношевна, воспроизводя протокольную формулировку. Подчеркнуто ровным голосом, насколько это возможно.

Есть дни, когда казенный язык помогает не только работать, но и самому держаться как можно ближе к норме. Прежде всего там, где нормы – по всем признакам – больше нет. Обычная защитная практика. Как, безусловно, решение жить дальше ради детей. Или – не столь глобальные, но тоже призванные на защиту картины мира мысли о том, что людей в Хорлах разорвали и сожгли чужие, наемники. Без сердечной жалобы и братской крови.