Как-то на глаза попалась карикатура времен избирательной кампании в США, где жители российской глубинки обсуждают, в каких американских штатах уже прошел подсчет голосов, а в каких – еще предстоит. Мысль карикатуриста ясна: российские граждане настолько внимательно следят за глобальными событиями, что якобы не замечают проблем в собственном доме.
Если подняться выше – на уровень западной аналитики, местами достаточно тенденциозной, то нарратив такой же – русские почему-то очень много думают о внешней политике. И единственное объяснение, которое авторы обычно предлагают – СМИ сознательно пытаются отвлечь людей внешнеполитическими сюжетами, чтобы те поменьше думали о внутренней политике.
Однако подобные интерпретации не выдерживают никакой критики. Почти сто лет изучения влияния СМИ на политику и общество устойчиво демонстрируют, что людей крайне сложно переубедить. Особенно по принципиальным вопросам. Иными словами, если бы медианарративы не резонировали с внутренними убеждениями россиян, их бы никто не воспринимал всерьез.
Западная аналитика в этом плане часто оказывается достаточно близорукой. В значительном количестве работ о России прогнозы строятся на основании рассуждений «как повели бы себя американские или британские избиратели в такой-то ситуации». Именно поэтому такие прогнозы часто кажутся крайне наивными и смешными – они совершенно игнорируют социокультурный контекст.
К примеру, огромное количество западных аналитических записок о России (особенно в 2022-2023 годах) повторяли идею, что экономическое давление на нашу страну приведет к политическому коллапсу.
Не обесценивая колоссальную работу, проделанную правительством по обеспечению стабильности российской экономики, следует отметить, что подобный сценарий в России в принципе маловероятен. В психологии россиян геополитика стоит того, чтобы потерпеть инфляцию – особенно если это геополитика экзистенциального толка. В мемуарах французских офицеров, участвовавших в Наполеоновских войнах, можно найти описания – не то с ужасом, не то с восхищением – поведения российских купцов, сжигавших свои лавки и магазины, чтобы они не достались вражеской армии.
В некоторых случаях исследователи признают, что все не так просто, и стандартные модели политического поведения для России не очень-то и работают, но обычно ограничиваются тезисом о «загадочной русской душе». Самые продвинутые иногда даже ссылаются на Тютчева, но это все сложно назвать хорошей аналитикой.
Одной из самых серьезных академических попыток объяснить эту специфику российского политического поведения и донести ее до западных интеллектуалов была книга российско-американского исследователя Андрея Цыганкова «Россия и Запад от Александра до Путина: Честь в международных отношениях», пока не переведенная на русский язык.
Цыганков стремится продемонстрировать, что для России – государства и общества – крайне важно то, как ее воспринимают на Западе. Если есть ощущение, что Запад с пониманием относится к ее стратегическим интересам («чести»), то Россия готова кооперироваться, даже если сама находится на пике своей мощи, как это было, к примеру, с проектом Священного союза императора Александра I. Если же есть ощущение, что Западу стратегические интересы Москвы глубоко безразличны, то Россия в зависимости от своих возможностей или уходит в оборонный изоляционизм, или начинает проводить проактивную и при этом антизападную внешнюю политику.
Нельзя не приветствовать общий посыл книги, которая пытается продемонстрировать западным элитам и интеллектуалам, что у России и российского общества несколько иные приоритеты (по сравнению с Западом). Понимание которых, возможно, позволило бы избежать некоторых внешнеполитических ошибок, допущенных после распада СССР – если исходить из того, что прагматическое крыло западных элит действительно не хотело столкновения с Москвой.
Однако представляется, что работа Цыганкова содержит излишнюю метафизичность, понимая «честь» на уровне внешней политики как нечто абстрактное и самоценное. Следствием этой метафизичности становятся выводы о российском внешнеполитическом поведении, в том числе бросающееся в глаза стремление связать его исключительно с западными оценками, как будто собственного мнения у Москвы нет.
- Сторонников «двойной игры» ждет фиаско
- Запад воюет с какой-то другой Россией
- Гангутская победа заставила считаться с Россией на море
Одна из важнейших задач политической науки – препарировать сложносочиненные идеологические концепты, раскладывая их на простейшие элементы. Сейчас я попробую это сделать. Допустим, что «честь» действительно является ключевым драйвером российского внешнеполитического поведения, но попытаемся очистить это понятие от метафизики.
Исторически Россия чаще, чем какая-либо другая европейская страна, сталкивалась с иностранными вторжениями или угрозами таковых. Значительное количество войн, которые Россия вела, также были связаны с обеспечением физической безопасности. Экономические мотивы если и присутствовали, то почти всегда были вторичны по отношению к политике, за исключением разве что Персидского похода Петра I, который был направлен на обеспечение безопасности торговых путей (и тут тоже можно спорить).
Иными словами, политическая культура страны формировалась в состоянии постоянной угрозы. Память об этой угрозе транслировалась через поколения, формируя крайне специфический тип политического мышления, которое выражалось в примате внешней политики над внутренней. И это не какой-то «глюк» национальной психологии, это исторически обусловленное восприятие внешнего мира.
Что будет делать рациональное государство в такой ситуации?
Помимо постоянной работы над укреплением собственной обороноспособности – как посредством наращивания военной мощи, так и путем создания стратегической глубины (что в западных текстах часто интерпретируется как «органический экспансионизм») – вкладываться в свою репутацию как геополитического противника, с которым лучше не связываться. И в данном случае это не каприз, а рациональный способ снизить издержки переговоров и избежать значительного числа конфликтов.
Именно поэтому исторически Россия не только стремилась максимально укрепить свою обороноспособность, но и не упускала возможность подчеркнуть это на уровне внешнеполитических нарративов. При этом важно понимать, что нарративы без реальных фактов очень легко разоблачаются, поэтому на протяжении всей истории России приходилось дозированно применять силу для достижения внешнеполитических целей.
Стремление защищать «честь», о котором пишет Цыганков, это не какие-то сложные метафизические соображения, продиктованные религиозной или какой-другой этикой, а рациональное понимание, что «престиж – это повседневная валюта мировой политики», как справедливо замечает неореалист Ричард Гилпин. Без этих инвестиций в свою военно-политическую репутацию Россия еще чаще сталкивалась бы с внешней агрессией.
Строго говоря, процесс расширения НАТО на восток – прямое следствие потерянного лица во время перестройки и в 1990-х. Министр иностранных дел, который не может сформулировать национальные интересы своей страны и спрашивает у экс-президента США, как бы он их определил – это не политический анекдот категории Б, а реалии работы ельцинского ставленника, а ныне иноагента Андрея Козырева. Ричард Никсон, приехавший в Москву с визитом, был неприятно шокирован этим вопросом и позже отметил, что у такого режима просто нет перспектив.
Именно поэтому обвинения россиян в нездоровом интересе к геополитике – несостоятельны. Этот интерес рационален и прагматичен. Он обусловлен тысячелетним опытом выживания в крайне непростых условиях и фундаментальным знанием, что мировая политика имеет свойство заявляться на порог.
