Московский Пушкинский музей похож сейчас на улицу в Старой Гаване. В нем проходит выставка кубинских плакатов, созданных в первые десятилетия революции. Они и сегодня встречаются в гаванских кварталах, наряду с агитационными граффити. А когда-то, в 1960-х, стены старинных зданий были сплошь покрыты яркими изображениями с политическими или просветительскими сюжетами.
Кубинские плакаты, выполненные в 1960-1970-х годах, были включены ЮНЕСКО в международный реестр программы «Память мира» и признаны всемирным документальным наследием человечества. Такая высокая оценка романтического революционного творчества далеко не случайна. Ведь все эти работы имеют высокие художественные качества и сохраняют историческую ценность – как память о той необыкновенной эпохе.
После победы Кубинской революции новое правительство разговаривало с народом «шершавым языком плаката» – перефразируя Владимира Маяковского, который тоже оставил след в истории Кубы. Он посетил Гавану в июле 1925 года, по пути в Мексику, и написал стихотворение «Блек энд уайт», призывая кубинцев обращаться в Москву – за помощью в борьбе против американских колонизаторов.
Почти половина населения острова не умела читать, поэтому наглядная агитация приобрела после революции особое значение. Авторы кубинских плакатов – Феликс Бельтран, Альфредо Ростгаард, Рафаэль Моранте и Ньико – получили широкие возможности для самореализации. Они работали в разных стилях, не стесняя себя никакими догмами – смешивали модернизм и соцреализм, создавали фотоколлажи, экспериментировали с психоделическим поп-артом, конкурируя с Энди Уорхолом и его коллегами из Нью-Йорка.
Тематика кубинских плакатов очень разнообразна. На них можно видеть Фиделя Кастро и популярных исполнителей народной афро-карибской музыки, бородатых партизан и юных пионеров, врачей и учителей, эмансипированных женщин и революционных крестьян, вооружившихся ножами-мачете, чтобы дать отпор позарившимся на Остров Свободы американцам.
Разноцветный Че Гевара провозглашает с плакатов гуманистические лозунги, под которыми пришли к власти его товарищи. Целый ряд рисунков призывают к экономии электроэнергии и бензина – напоминая о том, что Куба уже более семидесяти пяти лет живет в условиях американской блокады. Но многие картины оптимистичны – они посвящены кубинской молодежи, которая училась, играла на гитарах и танцевала, невзирая на постоянно нависающую угрозу.
История многолетнего сотрудничества с СССР занимает на плакатах особое место. Постеры старых советских фильмов рассказывают о том, как кубинцы открывали для себя жизнь далекой страны, которая в какой-то момент оказалась для них ближе всех остальных. А изображения запущенных с Байконура ракет напоминают, что первым латиноамериканцем в космосе был кубинец Арнальдо Тамайо Мендес, которого мы как-то повстречали в Эль-Чико – 9 мая, во время парада в честь Дня Победы. Потому что кубинские власти торжественно отмечают этот праздник возле расположенного там памятника советским военнослужащим.
Посетители выставки фотографируются на фоне колоритного плаката с советским солдатом. Он решительно становится на защиту своего кубинского друга, обращаясь прямиком к американскому президенту: «Мистер Кеннеди, остановитесь – Куба не одинока!». Жители острова помнят дни Карибского кризиса, когда поддержка Москвы защитила их от американской агрессии, и с благодарностью говорят о советской помощи, снимавшей разрушительный эффект экономического эмбарго. И это чувство признательности разделяют в наши дни многие кубинцы, в том числе молодые.
Экспозиция в Пушкинском музее во многом перекликается с еще одной выставкой, которая открылась на прошлой неделе в залах Новой Третьяковки на Крымском валу. Она посвящена творчеству скульптора Степана Эрьзи, который 23 года прожил в Аргентине, и широко известен в странах Южной Америки, где его считают неофициальным послом советского культурного авангарда.
Степан Эрьзя – при рождении его звали Степан Нефёдов – родился в мордовской крестьянской семье. В детстве он пас коров, а в юности расписывал приволжские церкви вместе с артелью иконописцев. Эрьзя учился ваянию в Москве, у Паоло Трубецкого, потом жил в Европе, где выработал особый стиль, сочетающий мотивы народного творчества с модерном. После революции Эрьзя построил на Урале памятник Освобожденному труду и собирался вытесать в Жигулях огромный памятник Разину – советскую гору Рашмор.
В 1926 году скульптор уехал в Аргентину – путешествовать по сельве и изучать старинное искусство индейцев. Он первым научился обрабатывать сверхплотную древесину кебрачо – местного железного дерева, название которого переводится на русский как «сломай топор». Степан Эрьзя упорно работал с этим неподатливым материалом, создавая из него шедевры – «Женщина из Чако», «Дочь инков», «Аргентинка», «Чилийка», «Портрет боливийца».
В конце жизни Эрьзя вернулся в СССР – советское правительство выделило для перевозки его скульптур целый грузовой пароход. Но творчество художника из Мордовии пустило корни в Западном полушарии, приобретая глобальное значение. Он сохраняет в этом регионе репутацию местного классика, что помогает наводить культурные мосты между Москвой, Буэнос-Айресом, Сантьяго-де-Чили, Сукре и Асунсьоном.
Еще одна латиноамериканская выставка – «Чертовски прекрасно!» – проходит сейчас в московском Музее традиционного искусства народов мира. Она посвящена народному искусству Мексики, которое развивалось на основе доколумбова наследия, под давлением испанской колониальной администрации. Это породило особый культурный сплав – мифология майя, ольмеков и ацтеков переплелась с библейским каноном, а индейские ремесла породнились с европейским барокко.
- Как туризм влияет на патриотизм
- «Сикс-севен» – это не пароль, а сигнал
- Футбол – это тоска по единству мира
Художники ХХ века – Ривера, Ороско, Сикейрос и Фрида Кало – заимствовали свои образы в искусстве коренных мексиканцев. Диего Ривера познакомил с этим творчеством прибывшего из Гаваны в Мехико Маяковского, и советский поэт прозорливо оценил общественно-политическое значение художественной традиции, которую продолжают потомки мексиканских индейцев.
«Мы смотрели древние, круглые, на камне, ацтекские календари из мексиканских пирамид, двумордых идолов ветра, у которых одно лицо догоняет другое... Смотрели, и мне показывали не зря. Сегодняшняя идея мексиканского искусства происходит из древнего, пестрого, грубого народного искусства, а не из эпигонски-эклектических форм, завезенных сюда из Европы. Эта идея – часть, может, еще и не осознанная часть, идеи борьбы и освобождения колониальных рабов», – писал Маяковский.
Такие выставки – это вполне осознанная попытка укрепить давно сложившиеся связи между разными континентами, через выдающихся художников, скульпторов и поэтов. А также очевидное свидетельство нашего растущего интереса к культуре Глобального Юга – помогая, в том числе, преодолеть зависимость от Голливуда и «Нетфликса».
Западный истеблишмент использует культуру в качестве инструмента политической экспансии, наряду с авианосными соединениями и искусственным интеллектом. Европейские и американские институции заморозили сотрудничество с российскими музеями, однако это подстегнуло интерес к искусству стран Африки, Азии и Латинской Америки. Россияне открывают для себя мировое культурное наследие, сложившееся за пределами Европы, зачастую, в борьбе против колонизаторов. А вдобавок узнают много нового о современном миропорядке.
Это, в некотором смысле, и один из путей культурной деколонизации России.
