Последние 100 лет мы привыкли отмечать юбилеи знаменитого декабристского восстания. Как можно иначе? Кто в советском детстве не читал захватывающих, но очень далеких от исторических реалий, книг Эйдельмана или на худой конец не смотрел чудный фильм «Звезда пленительного счастья»? Молодой Костолевский в роли поручика Анненского скачет по цветущему лугу под звуки знаменитой «Кавалергарда век не долог…» – комсомолки на этом месте плакали.
Впрочем, комсомолки были не первыми. Плакали над памятью кавалергардов и барышни XIX века, который вместе с ростом революционных настроений принялся создавать прекрасный декабристский миф. А между тем умный Грибоедов пожимал плечами: «Сто человек прапорщиков хотят изменить весь государственный быт в России». А спустя сто лет Василий Розанов жаловался: «И пишут, пишут историю этой буффонады. И мемуары, и всякие павлиньи перья. И Некрасов с «русскими женщинами»».
Похоже, куда справедливее будет в наши дни праздновать не само провальное восстание, погубившее почти 1300 ни в чем не повинных русских солдат, а другую дату – 200-летие приговора 125 участникам заговора, объявленного 24 июля 1826 года.
Вообще-то к следствию по делу декабристов было привлечено 579 человек. Большая часть из них была посторонними людьми, но многих реальных заговорщиков преследования вообще не коснулись. Суд приговорил пятерых человек к казни четвертованием и 31 – к казни отсечением головы. Остальных – к разным срокам каторжных работ, разжалованию в солдаты, лишению дворянства и высылке в Сибирь. Казнь состоялась на следующий день. Смерти, однако, были преданы только пятеро и казнили их не четвертованием, а повешением – по личной воле императора. Остальным наказания были серьезно смягчены.
То знаменитое следствие, которое в течение семи месяцев вела учрежденная Николаем 1 Комиссия, для монарха было глубочайшим потрясением. Государь был уверен, что «руку на начальство» подняли несколько «негодяев», и следствие будет стремительным. Поначалу он и вовсе полагал, что зачинщиком бунта был скромный 24-летний поручик Александр Сутгоф. На следствии, однако, декабристы вели себя позорно. Только один Пестель предложил следователям сделку – он рассказывает, чего хотели восставшие, но не называет имен. Предложение было принято. Имена арестованные и так называли целыми списками. Князь Волконский, например, уже на первом допросе назвал 22 заговорщика. При этом половину из них князь просто оговорил – никакого отношения к декабризму они не имели.
Впрочем, недовольных монархией действительно оказалось много. К 1825 году в России насчиталось примерно две тысячи (!) тайных обществ, где поговаривали о смене власти. Такое внезапное возмущение умов произошло после походов 1812 года. Свободная фермерская и бюргерская Европа поразила сознание. А французская революция с ее Директорией, казнью короля и знаменитым «Свобода, равенство, братство!» заставила задуматься о ценности монархии как таковой. В основном, конечно, это были просто разговоры. Собирались, читали стихи, обсуждали работы европейских политиков, мечтали, пили шампанское. Большинство этих людей не были собственно декабристами и на Сенатскую площадь не выходили.
Больше всего молодых амбициозных дворян смущала их скромная служилая доля. Героям Отечественной войны 1812 года мечталось о большем. Вот только знания России не было ни у кого. Потом сын декабриста барон Евгений Розен писал в своих «Записках»: «Все декабристы пели с чужого голоса французских революционеров 1789 года, с самым неудачным применением к русской жизни и при совершенном незнании русского народа. Это были люди слова, идеологи в самом широком и вместе с тем фантастическом значении этого слова. В частных же отношениях они были не более как рекламно-прокламатическими крикунами... Многие из них жили помещиками в деревнях и нисколько на практике не применяли тех учений, которые они с такою ревностью исповедывали».
Образ прекрасной России будущего в головах декабристов виделся смутно и весьма по-разному. Сохранилось два программных документа декабризма: Конституция Никиты Муравьева из Северного общества и «Русская правда» Павла Пестеля из общества Южного. Муравьев настаивал на ограничении власти монарха конституцией и образовании Российской федерации из 16 субъектов. Пестель требовал полного отказа от самодержавия и установления республиканской формы правления. Россию он видел единой страной с жесткой централизованной властью. Общей целю для всех было введение равенства граждан перед законом (в тогдашней России для разных сословий были разные законы). При этом отмена крепостного права не была самоцелью. Пестель вовсе сомневался в том, что его надо отменять. Муравьев отказывался от рабства, но хотел наделить крестьян всего двумя десятинами земли, что составляло половину требуемого для пропитания.
Справедливости ради надо заметить, что все последующие революционеры, включая большевиков, имели по этой части планы еще более смутные. С народников повелась традиция полагать, что стоит разрушить старую форму правления, как мудрый народ сам найдет лучшее для себя устройство. Отсюда все многочисленные «бесовские» идеи раскачать страну, вызвать хаос, отлакировать массовым террором – и тогда в России все станет хорошо.
На этом фоне декабристы действительно выглядели весьма авторитетно и даже гуманно. Опыт Французской революции им скорее не нравился – слишком много жертв. Их тактикой было опираться только на силы армии. Народ к делу захвата власти привлекать отказывались категорически. Опять-таки с целью избежать жертв. Все следующие поколения революционеров ни народа, ни жертв не боялись совершенно.
Кстати, о жертвах. Огромные разногласия у декабристов вызывал вопрос о судьбе царской фамилии. Рылеев предлагал отправить Романовых в Америку и заключить в Форт-Росс. Пестель хотел уничтожить всю царскую семью, включая великих княжон, выданных замуж за границу. Остальные колебались. Но, как ни странно, цареубийство не было главным пунктом обвинения. Эта практика ни для России, ни для Европы новой не была. Не далее, как за 24 года до восстания на Сенатской площади будущий император Александр I с компанией задушил собственного батюшку, императора Павла 1. Да и весь XVIII век Россию сотрясали заговоры и насильственные захваты власти. Во время допроса Пестеля один из членов следственной комиссии воскликнул с возмущением: «Вы хотели убить царя! Как вы могли?!». На это Пестель хладнокровно ответил: «Мы-то хотели. Но вы убили». Возразить на это было нечего. Главную вину декабристов судьи видели не в желании сменить правителя на престоле, а полностью поменять форму правления. И вот этого власти простить не могли.
Другой вопрос, смогли бы заговорщики в случае своей победы исполнить свои намерения. Скорее всего, их победа обернулась бы для России не меньшей кровью, чем для Франции власть Директории. Несмотря на весь гуманизм, террор после прихода к власти ими все же планировался. Пестель предлагал установить 10-летню диктатуру и создать карательные органы в составе 50 тысяч человек для того, чтобы «уговаривать» всех несогласных на республику. Для сравнения заметим, что в созданном позже Корпусе жандармов служило всего четыре тысячи человек, включая нижние чины.
А между тем та самая монархия, которую так проклинали декабристы, сделала для России куда больше, чем они сами, обойдясь при этом безо всякого террора. Именно Николай I, оставшийся в советской истории кровавым убийцей декабристов, освободил от крепостного гнета 20 млн государственных крестьян. Он же заложил основы той самой реформы 1861 года, которую уже после его смерти провел Александр II. Обсуждался и вопрос о необходимости ограничить самодержавие. Утром 1 марта 1881 года император Александр II распорядился через четыре дня вынести проект конституции Лорис-Меликова на обсуждение в Совете министров. Сам он уже проект поддержал. Через два часа после этого Александр погиб от бомбы Гриневицкого. Террористам вовсе не нужна была ни республика, ни конституция, ни любая хорошая власть.
Наших первых революционеров в глазах потомков спасла именно их неудача, оставившая простор для дальнейших идеологических манипуляций. Спасибо Натану Эйдельману, теперь мы знаем, как создавался романтический, но далекий от реальности декабристский миф. Вот только один пример. Эйдельман в сцене казни декабристов привел якобы слова А. Х. Бенкендорфа, который, склонив голову к гриве лошади, прошептал: «Ни в одной другой стране…». Все читавшие книгу должны были понять: только в России власть могла пойти на такое кровавое убийство героев. На самом деле фраза принадлежала герою Отечественной войны генералу Михаилу Воронцову и звучала совсем по-другому: «Ни в одной другой стране дело пятью виселицами бы не ограничилось». Вот так работает исторический миф, от которого трудно отказаться, но надо.
